Борис пастернак открыли дверь

сила и магия слова в мире стихов

БОРИС ПАСТЕРНАК.ЗАЗИМКИ
Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И всё мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

Зима, и всё опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят ветлы, как слепые
Без палки и поводыря.

Во льду река и мерзлый тальник,
А поперек, на голый лед,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен черный небосвод.

Пред ним стоит на перекрестке,
Который полу-занесло,
Береза со звездой в прическе
И смотрится в его стекло.

Она подозревает втайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у нее на высоте.

1944
***
ЛЕГЕНДА О ХРАМЕ СВАРОГА

Когда-то недалеко от Смоленска в верховьях реки Сож на высоком холме среди дубовой рощи стоял храм Сварога. Это было четырехугольное строение из рубленых бревен священного дерева богов — дуба. Само святилище было двухэтажным, его украшала пирамидальная крыша, а по краям — четыре угловые маленькие пирамидки, и на каждой из них была маковка. Эти золотые маковки были символом огня и были изображены в виде двойной свастики.
Внутри на первом этаже храма была библиотека, а на втором, под куполом, стояла пятиметровая позолоченная статуя самого Сварога. На голове его был золоченый шлем, на шишаке которого сидел орёл — символ неотвратимой яростной победы. Тело его было покрыто кольчугой с булатными золотой чеканки налокотниками, а поверх неё был чешуйчатый панцирь, в центре которого на стальном зерцале отливала двойная свастика. На ногах куммира были кольчужные штаны с позолоченными наколенниками и сапоги с золотой насечкой.
Так стоял куммир в воинских доспехах. В его правой руке был остро оточенный огромный булатный меч, а на согнутой левой руке стояла статуэтка. Серебряная красавица с золотыми косами в жемчужном кокошнике и в вышитом русском льняном сарафане. Она улыбалась и протягивала руки к парящему под куполом крылатому духу Великого Рода. Это было олицетворение милой и прекрасной Руси. Таким был храм до последнего его дня, пока не произошли трагические события.
После погромов в Смоленске наемное христианское войско Владимира Солнышка подошло к храму Сварога. Это была двадцатитысячная армия, состоящая в основном из датчан, шведов, моравов и поляков. Во главе её был воевода Путята, который знал, что храмовый комплекс защищают не более трехсот воинов-смертников, но каждый стоил десяти из его армии. Это его не смущало, он видел численный перевес и надеялся на хорошее вооружение своих воинов.
Подойдя к храму, Путята потребовал от жрецов и витязей, «хранителей бога», открыть ворота их деревянной крепости, но ему ответили отказом. И тогда воевода решил взять храм силой и велел штурмовать святилище. Каково же было его удивление, когда на стенах храма он увидел не триста воинов, как ожидал, а более тысячи. По перьям и флажкам на шпилях боевых стальных шлемов Путята определил воинов из залитых кровью непокорных городов: Киева, Полоцка, Смоленска, Новгорода и других, где уже побывал равноапостольный князь Владимир.
Двинул свое войско воевода. Полетели стрелы из храма, и каждая из них попадала в цель. Сотни приставных лестниц были сброшены со стен крепости, сотни воинов падали вниз в глубокий ров. И ни один защитник храма не дрогнул перед огромной армией. Тяжёлым тараном били ворота храма, но крепки были запоры. Ощетинившимися копьями пытались достать рыцари легких и подвижных воинов. Но те уворачивались и ударами своих булатных мечей пробивали их тяжёлые доспехи. Секирами и топорами пробивались шлемы нападавших. Кони падали от усталости, не выдерживая нагрузки, а армия всё продолжала наступать. Так штурм длился трое суток, и никто не знал отдыха.
К вечеру третьего дня осаждающие увидели, как на стены крепости взошли сами волхвы в белых чистых праздничных одеждах, сжимающих рукояти мечей и секир, а также детей и женщин с оружием в руках.
Вздрогнули христиане от увиденного, поняли, что эти «язычники» идут на смерть как на праздник. И тогда Путята приостановил штурм, обратился к верховному жрецу Сварога — Добросвету.
Он предложил ему выдать всех куммиров из храма, в том числе и облаченного в воинскую справу статую самого Сварога, а также книги и венчающие храм золотые свастики, чтобы сжечь их. Особенно он требовал серебряное изображение молодой красавицы Руси, над которой он хотел в отдельности надругаться. Под пение христианских молитв снять с неё одежды с солнечной символикой и потом её, обнажённую и беззащитную, переплавить на серебряные гривны — символ новой христианской Руси. За такое повиновение и пособничество княжеский воевода пообещал защитникам храма простить все убийства христианских воинов и сохранить жизнь и свободу.
Молча выслушали его предложение волхвы и витязи. Посмотрели сурово на своих врагов и предложили: чтобы сначала христиане позволили уйти из крепости всем женщинам и детям. Согласился на такое условие Путята. И тогда опустились со стен по лестницам дети и беременные женщины. И как только они скрылись в дубраве, раскрылись ворота крепости. И из них в центр христианского войска ударил закованный в непроницаемую сталь, прикрытый синими щитами, ощетинившийся копьями и поющий гимн Сварогу-победителю, воинский клин. Возглавлял это войско сам Добросвет, молниеносно работая двумя мечами, он шёл, рассекая шеренги христианской армии.
Вечернее солнце закатилось за тёмную грозовую тучу. И как только стемнело, неожиданно все семь строений святилища во главе с храмом вспыхнули пламенем, загорелись и башни огораживающей крепости. Загремел гром, посыпались молнии, поднялся сильный ветер, который раздувал огонь и поднимал его к небу. И при этом свете, свете горящего храма, в лагере христиан кипела страшная и жестокая битва. Наемники князя, и датчане, и моравы, и шведы, от вида такой природной стихии пришли в ужас. Многие, бросив оружие, несмотря на своих командиров, бросились к дубраве, но оттуда им навстречу вышли волки, медведи и рыси. Эти разъяренные звери уничтожали всех, кто пытался бежать, чтобы спастись в лесу. Эта битва длилась всю ночь.
К утру христианское войско перестало существовать. Тогда уцелевшие защитники, перевязав и напоив раненых, во главе с волхвами и Добросветом, отправились на руины храма-крепости. Измученные, окровавленные воины, сняв шлемы и опираясь на мечи, поднялись на место, где ещё недавно стоял величественный храм Сварога — повелителя небесного огня. И подойдя к пепелищу, они не поверили своим глазам. На них в задымлённой закованной броне, бережно держа в руке красавицу Русь, смотрела статуя самого Сварога.
Подойдя к потускневшему, но невредимому куммиру бога, верховный жрец Добросвет низко ему поклонился и, повернувшись к остолбеневшим от изумления воинам и жрецам, сказал:
— Посмотрите, братья, вот она — судьба милой нашему сердцу Руси. Это великое знамение. Смотрите и запомните его на веки вечные. И пусть ваши дети расскажут своим детям, что видели их отцы-воители, а их дети своим внукам. И пусть это передается тысячи лет! В пламене будущих времен сам Сварог понесет Святую Русь, защищая её и храня! И его меч отведёт оружие тёмных сил! После победы светлых сил над тёмными Русь вступит в век справедливости и будет идти под защитой самого Сварога и на его могучих руках!
И когда жрец закончил свою речь, над развалинами храма разнеслось по всей округе громко и грозно: — Слава Сварогу! Слава! Слава! Слава!
После этого воины и волхвы бережно спустили куммира на землю, сняли с него боевые доспехи и надели походное платье. Затем положили на бричку, а рядом со статуей чудом уцелевшую красавицу Русь. Собрав всех раненых и оказав им помощь, воины с почётом проводили погибших защитников храма, предав их огню.
Снарядив всех людей, забрав из подземелий священные книги, волхвы, возглавив поход, покинули землю кривичей навсегда. Они ушли на север европейской Руси, где в одном из схронов спрятали две статуи. Одна — вырезанная из морёного дуба, огромная и могучая, принадлежит богу Сварогу. Рядом с ней лежит вооружение, погружённое в масло. А вторая — закутанная в окровавленный воинский плащ и ждущая своего часа — серебряная с золотыми косами статуэтка, символизирующая многострадальную, но непокорённую Русь. Пока она на нашей земле и хранится русским народом, нет таких сил, которые бы смогли её уничтожить.
И сейчас как отголосок тех далеких и грозных событий на земле бывшего Великого Новгорода бытует поверье. Когда-нибудь разверзнется земля и из неё навстречу солнцу и свету выйдет сам Сварог, могучий огненный бог, а на своей ладони выше небес поднимет он златовласую Русь, и воцарится на земле русской, да и всех других землях, божественная справедливость.

Читайте также:  Как отделать проем двери кафелем

Источник

Зима, и всё опять впервые.

Борис Пастернак о зимах, вьюгах и любви

Недавно встретила запрос в сети:

«Как понять выражение «зачертит иней».

Это из стихотворения Б.Пастернака «Никого не будет в доме…».

Я сразу представила окно с морозными узорами. Если вы присматривались к таким картинам из изморози, то обратили внимание, что между узорами встречается как-бы заштрихованная поверхность из параллельных черточек инея.

А в некоторых случаях красивого орнамента вообще не образуется, только вот такое зачерченное, заштрихованное инеем стекло из пересечения черточек. Через него ничего не разглядеть на улице. И поэт, говоря о состоянии своей души использует такое выражение.

1. Зазимки

Открыли дверь, и в кухню паром
Вкатился воздух со двора,
И всё мгновенно стало старым,
Как в детстве в те же вечера.

Сухая, тихая погода.
На улице, шагах в пяти,
Стоит, стыдясь, зима у входа
И не решается войти.

Зима, и всё опять впервые.
В седые дали ноября
Уходят ветлы, как слепые
Без палки и поводыря.

Во льду река и мёрзлый тальник,
А поперёк, на голый лёд,
Как зеркало на подзеркальник,
Поставлен чёрный небосвод.

Пред ним стоит на перекрёстке,
Который полузанесло,
Берёза со звездой в причёске
И смотрится в его стекло.

Она подозревает втайне,
Что чудесами в решете
Полна зима на даче крайней,
Как у неё на высоте.

2. Зимняя ночь (1)

Не поправить дня усильями светилен.
Не поднять теням крещенских покрывал.
На земле зима, и дым огней бессилен
Распрямить дома, полёгшие вповал.

Булки фонарей и пышки крыш, и чёрным
По белу в снегу — косяк особняка:
Это — барский дом, и я в нём гувернёром.
Я один, я спать услал ученика.

Читайте также:  Бухгалтерский учет как провести установка дверей

Никого не ждут. Но — наглухо портьеру.
Тротуар в буграх, крыльцо заметено.
Память, не ершись! Срастись со мной! Уверуй
И уверь меня, что я с тобой — одно.

Снова ты о ней? Но я не тем взволнован.
Кто открыл ей сроки, кто навёл на след?
Тот удар — исток всего. До остального,
Милостью её, теперь мне дела нет.

Тротуар в буграх. Меж снеговых развилин
Вмёрзшие бутылки голых, чёрных льдин.
Булки фонарей, и на трубе, как филин,
Потонувший в перьях нелюдимый дым.

3. Зимняя ночь (2)

Мело, мело по всей земле
Во все пределы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

Как летом роем мошкара
Летит на пламя,
Слетались хлопья со двора
К оконной раме.

Метель лепила на стекле
Кружки и стрелы.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На озарённый потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.

И падали два башмачка
Со стуком на пол.
И воск слезами с ночника
На платье капал.

И всё терялось в снежной мгле
Седой и белой.
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

На свечку дуло из угла,
И жар соблазна
Вздымал, как ангел, два крыла
Крестообразно.

Мело весь месяц в феврале,
И то и дело
Свеча горела на столе,
Свеча горела.

4. Единственные дни.

На протяженье многих зим
Я помню дни солнцеворота,
И каждый был неповторим
И повторялся вновь без счёта.

И целая их череда
Составилась мало-помалу —
Тех дней единственных, когда
Нам кажется, что время стало.

Я помню их наперечёт:
Зима подходит к середине,
Дороги мокнут, с крыш течёт
И солнце греется на льдине.

Читайте также:  Почему щелкает ручка двери

И любящие, как во сне,
Друг к другу тянутся поспешней,
И на деревьях в вышине
Потеют от тепла скворешни.

И полусонным стрелкам лень
Ворочаться на циферблате,
И дольше века длится день,
И не кончается объятье.

5. Никого не будет в доме…

Никого не будет в доме,
Кроме сумерек. Один
Зимний день в сквозном проёме
Незадёрнутых гардин.

Только белых мокрых комьев
Быстрый промельк моховой,
Только крыши, снег, и, кроме
Крыш и снега, никого.

И опять зачертит иней,
И опять завертит мной
Прошлогоднее унынье
И дела зимы иной.

И опять кольнут доныне
Неотпущенной виной,
И окно по крестовине
Сдавит голод дровяной.

Но нежданно по портьере
Пробежит сомненья дрожь,-
Тишину шагами меря.
Ты, как будущность, войдешь.

Ты появишься из двери
В чём-то белом, без причуд,
В чём-то, впрямь из тех материй,
Из которых хлопья шьют.

6. Февраль. Достать чернил и плакать!

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною чёрною горит.

Достать пролётку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Ещё шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

7. Ветер

Я кончился, а ты жива.
И ветер, жалуясь и плача,
Раскачивает лес и дачу.
Не каждую сосну отдельно,

А полностью все дерева
Со всею далью беспредельной,
Как парусников кузова
На глади бухты корабельной.

И это не из удальства
Или из ярости бесцельной,
А чтоб в тоске найти слова
Тебе для песни колыбельной.

8. Марбург

Я вздрагивал. Я загорался и гас.
Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, —
Но поздно, я сдрейфил, и вот мне — отказ.
Как жаль её слёз! Я святого блаженней.

Я вышел на площадь. Я мог быть сочтён
Вторично родившимся. Каждая малость
Жила и, не ставя меня ни во что,
B прощальном значеньи своём подымалась.

Плитняк раскалялся, и улицы лоб
Был смугл, и на небо глядел исподлобья
Булыжник, и ветер, как лодочник, грёб
По лицам. И всё это были подобья.

Но, как бы то ни было, я избегал
Их взглядов. Я не замечал их приветствий.
Я знать ничего не хотел из богатств.
Я вон вырывался, чтоб не разреветься.

Инстинкт прирождённый, старик-подхалим,
Был невыносим мне. Он крался бок о бок
И думал: «Ребячья зазноба. За ним,
К несчастью, придётся присматривать в оба».

«Шагни, и ещё раз», — твердил мне инстинкт,
И вёл меня мудро, как старый схоластик,
Чрез девственный, непроходимый тростник
Нагретых деревьев, сирени и страсти.

«Научишься шагом, а после хоть в бег»,-
Твердил он, и новое солнце с зенита
Смотрело, как сызнова учат ходьбе
Туземца планеты на новой планиде.

Одних это все ослепляло. Другим —
Той тьмою казалось, что глаз хоть выколи.
Копались цыплята в кустах георгин,
Сверчки и стрекозы, как часики, тикали.

Плыла черепица, и полдень смотрел,
Не смаргивая, на кровли. А в Марбурге
Кто, громко свища, мастерил самострел,
Кто молча готовился к Троицкой ярмарке.

Желтел, облака пожирая, песок.
Предгрозье играло бровями кустарника.
И небо спекалось, упав на кусок
Кровоостанавливающей арники.

В тот день всю тебя, от гребёнок до ног,
Как трагик в провинции драму Шекспирову,
Носил я с собою и знал назубок,
Шатался по городу и репетировал.

Когда я упал пред тобой, охватив
Туман этот, лёд этот, эту поверхность
(Как ты хороша!)- этот вихрь духоты —
О чём ты? Опомнись! Пропало. Отвергнут.

Источник

Поделиться с друзьями